Мы в соцсетях:

Дмитрий Вышемирский «Кёнигсберг, прости»

«Странный город. Странствующий. Неприкаянный. Потерявший одно имя и отвергающий другое. Осколок, оставшийся с войны в душе Германии. Беспризорник, заблудившийся на окраине уставшей России. Город, притаившийся в истории и в мыслях своих жителей.

Кто Ты? Кёнигсберг? Калининград? Не знаю. И никто не знает. Но я знаю, что Ты — мой город. Я люблю Тебя уже больше сорока лет — столько, сколько помню себя. Как и многие в моем поколении, растерявшиеся среди нескольких пограничных столбов и пытающиеся сложить мозаику своего сознания из символов далекой России и ностальгии по Восточной Пруссии.

Я спрашиваю себя, что я люблю в Тебе? Черепичные крыши. Булыжные мостовые. Тенистые скверы и парки Амалиенау и Марауненхофа. Старые каштаны и всегда молодую сирень. Одинокий Собор на Зеленом острове. Обезглавленных рыцарей на консолях Королевских ворот и барельефы на Росгартенских. Разноцветье кленов туманными октябрьскими утрами. Долгие дожди в ноябре и ошалевшие от счастья яблони в мае. Башни бастионов и кирх… Все, что сохранилось после бомбежек и штурмов конца войны; что уцелело вопреки пренебрежению и бедности; что, вместе с игрушками и сказками, заполнило мое детство.

Что не люблю? Разоренные и поросшие сорняком кладбища. Облезлые фасады и то, что за последние полвека не построено почти ничего, что радовало бы глаз, — только железобетон новостроек и асфальт дорог.
Значит, я люблю в Калининграде Тебя, Кёнигсберг? Значит, это Тебя я ищу уже столько лет? В контрасте черно-белых негативов и в радуге цветных. В охре и ультрамарине облупившейся штукатурки. В постаревших лицах первых переселенцев и в настороженном взгляде пожилого немца, вернувшегося туристом в свою юность, чтобы навсегда потерять ее в суете многоэтажных микрорайонов.
Я ищу Тебя в улицах, сохранивших прежние названия: Шиллера, Каштановая аллея… В таинственных именах средневековых городов: Альтштадт, Кнайпхоф, Лебенихт. Это они превратились в незастроенные пустыри на месте Старого города и терпеливо ждут, когда некий Зодчий, там, высоко, решит начать Твое воссоздание.

Ох, Кёнигсберг. Не попросить ли мне у Тебя прощения? Может быть, эта просьба начнет собирать Твои разбросанные камни? Может быть, опять над причалами начнут подниматься мачты Твоих кораблей, Королевский замок и Ратуша?
Попросить прощения… Когда же я впервые подумал об этом? Когда возникло это желание? Наверное, где-то в середине восьмидесятых, когда в Калининграде праздновали День города и кто-то из партийных функционеров, поднявшись на эстраду в одном из городских парков, торжественно сообщил нам, тысячам собравшихся калининградцев, что «…наш город очень молодой… ему всего сорок лет…». Куда-то вдруг исчезли сотни лет истории. Их старательно вычеркнули из книг и писем; из учебников и мыслей.
Особенно в 68-м году, когда взрывали Королевский замок. Я помню его величественные стены, нависавшие над трамвайчиком, в котором я ездил по городу вместе с мамой. Я помню, как однажды в прилегающих к замку кварталах вдруг зазвенели оконные стекла, выбиваемые взрывной волной; как заскрежетали гусеницы военных тягачей, растаскивающих тросами громадные обломки; как офицеры замахали руками и что-то закричали солдатам. Я помню запах гари и магазин «Детский мир» неподалеку.
Эти взрывы не только разрушили стены. Они раскололи саму историю и нас, ее продолжение. Много лет после этого одни из нас думают, что живут в городе, который начался в 45-м. Другие думают, что живут в городе, который в 45-м закончился. А мне часто кажется, что я жил здесь всегда; что я очень-очень старый; что мне тоже скоро 750.И этот возраст мне нравится. Мне нравится, что Ты — старый город, а я — Твой старый фотограф.

Так что же могу сделать я? Сказать какие-то важные слова? Показать фотографии? Может быть, те, которые я сделал однажды весной, в начале апреля, когда в центре города собралось много школьников и учителя повели их в городские парки развешивать на деревьях скворечники? Было весело и шумно. На школьниках были куртки канареечного цвета. Они несли лестницы и плакаты с птичьей символикой. Яркий солнечный свет слепил глаза. Прохожие улыбались. Несколько мальчишек в отряде, который шел на Остров, казались мне наиболее фотогеничными. Я спешил за ними; забегал вперед, чтобы отснять очередной кадр; отставал, чтобы перемотать отснятую пленку и зарядить новую. Мы пришли к Кафедральному собору и развесили десятка полтора скворечников вокруг него. Мальчишки убежали. Я остался один на площади перед Собором. Высоко на башне легко и звонко ударили колокола. И неожиданно я подумал о том, что когда-то давно, может быть, в такой же солнечный день 6 апреля, начался штурм Кёнигсберга, и сотни тысяч людей, вооруженных и искалеченных ненавистью, стали не «развешивать скворечники», а убивать друг друга и разрушать красивый древний город, в котором я так хотел бы жить.

Рассматриваю старые открытки: Южный вокзал в Кёнигсберге, Северный мол в Пиллау… мост королевы Луизы…Тильзит… Раушен… Фридланд… Гумбиннен… И с горечью понимаю, что никогда не увижу в видоискателе своего «Кэнона» высокий шпиль кирхи Лютера, стоявшей на берегу Прегеля; никогда не появятся на моих фотографиях города Цинтен, Пилькаллен, Ширвиндт, Эйдткунен… Никогда. Почему никогда? Потому, что мы, живущие здесь после 45-го, все еще продолжаем разрушать то, что осталось от Восточной Пруссии. А разрушая, мы теряем не только стены и историю. Мы теряем самих себя.
Но, может быть, однажды, раскапывая фундамент какой-нибудь кирхи или найдя во время ремонта какого-нибудь чердака обрывки пожелтевших довоенных газет; или просто шурша опавшей листвой в парке, — мы начнем понимать, что ищем что-то очень важное, то, что свяжет нас с этой древней землей — землей пруссов, поляков, немцев, литовцев, евреев, австрийцев… да кого только не было здесь за сотни лет? И тогда, найдя здесь свою Родину, мы найдем в себе сострадание к тем, кто ее потерял…

<…> Иногда, добавляя в архив новую удачную фотографию, я хочу как-то назвать сделанную работу. Пожалуй, это дневник. И мне хочется написать на обложке этого дневника — «Кёнигсбергский…». Но так мало осталось от Тебя, Кёнигсберг, и это сдерживает меня, не позволяя написать Твое имя.
Я знаю, Кёнигсберг, что Ты уходишь. Каждой своей фотографией я прощаюсь с Тобой и спешу запечатлеть то, что осталось — еще не огражденное рекламными щитами; не опутанное километрами проводов и коммуникаций. Ты прошел через войны и разрушения. Но новое испытание — равнодушием и достатком — тебе не пережить. Теперь ты уйдешь навсегда.
А что же мне без Тебя делать?
Может быть, мы уйдем вместе?
Ведь мы, кажется, не нужны».

Калининград. Май 2000.
Дмитрий Вышемирский «Кёнигсберг, прости».

Напишите нам

Нажимая кнопку "отправить", вы даете согласие на обработку ваших персональных данных.

Нажимая кнопку "отправить", вы даете согласие на обработку ваших персональных данных.

×